Реклама

Даже в своей комнате, где мальчик жил со своими сверстниками, Саша продолжал упражнения. Сыграл он героя блестяще, сымпровизировав крик «Ура!» после слов по сценарию, и даже, уже лёжа на полу, умирая, несколько раз артистично дёрнулся в «конвульсиях». Всё это придало весомость его и без того талантливой игре.

Продолжение. Начало в предыдущем номере.

Кроме учителей и нескольких учеников никто не аплодировал этому мальчику. Сашу Боргарта после этого случая ещё чаще стали травить и издеваться над ним.

Ида же на этом празднике читала стихотворение. Она, в отличие от своего собрата по несчастью, наоборот боялась этого, знала, что многим в классе не нравится, что ей тоже дали стихотворение. Прочла она его вяло и монотонно, спотыкаясь почти над каждым словом, чем ещё больше добавила себе порцию плохого настроения. В зале раздавались смешки и издевательские реплики в её адрес. На протяжении всего праздника девочка старалась не выделяться, пряталась за спины одноклассников и только ждала, когда всё это закончится. Больше она никогда не принимала участия ни в одном из школьных мероприятий…

Позже, когда в школах начали проводить массовую игру «Зарница», Иде тоже очень хотелось быть санитаркой: надеть специальный костюм с санитарной сумкой за плечами, а потом делать перевязки раненым воинам, накладывать шины на переломы и многое другое, чем занимались медицинские сёстры на поле боя. Но ей никто и никогда не предложил принять участия в этой игре. За девочкой прочно закрепилось амплуа безынициативной и бесталанной. Ида незаметно для других глаз наблюдала за репетициями девочек-санитарок, а потом потихоньку от всех плакала, горько и безысходно…

Поэтому-то она, вспоминая позже свою подружку Тому Герцог, радовалась, что той не пришлось пережить всего того, что пережили в своём детстве Ида Кох и Саша Боргарт.

*
Когда пришла пора вступать в пионеры, Ида не проявляла инициативы, как многие другие её сверстники, не радовалась такому важному событию в жизни, хотя очень хотела носить пионерский галстук. Ей так нравилось смотреть на пионеров, так красиво подчёркивал этот кусочек кумачовой ткани ученическую форму, так приятно было отдавать честь, вскидывая над головой согнутую в локте руку, так важно в дружном ряду пионеров ощущать себя нужной и в какой-то степени – неповторимой. В пионерской комнате ей как-то довелось увидеть пионерские атрибуты: на столе, покрытом красной скатертью, соседствовали горн и барабан с палочками, на стене висел пионерский галстук, как раз под большим портретом Ленина. Вся комната была пропитана духом гордости, значимости и торжественности. Председатели совета пионерской дружины и пионерских отрядов всегда были в почёте, их уважали не меньше, чем учителей. Постановления членов совета считались непререкаемыми, устав – законом. В пионеры сначала принимали отличников, потом всех остальных.

– Ида, ты что, не хочешь вступить в пионеры? – спросила её как-то учительница. – Не проявляешь никакого энтузиазма, не учишь пионерскую клятву…

– Валентина Корнеевна, я очень хочу, но боюсь, что скажут Волька Розенблит и Люба Сидоркина, да и все остальные ребята, – заплакала вдруг Ида, да так горько и отчаянно, что учительнице в который раз стало очень жаль эту бедную девочку.
– Вот тебе клятва, выучи её так, чтобы от зубов отскакивала. Научись читать с выражением, громко. А потом с гордостью носи пионерский галстук и старайся соответствовать достойному имени – пионер! – сказала Валентина Корнеевна.

Ида чувствовала, что учительница переживает за свою такую страшную оплошность, которую допустила и которую не может исправить…

Девочка как следует выучила текст клятвы, повторяя его чуть ли не каждые пять минут. Когда её вместе с остальными ребятами принимали в пионеры, Ида стояла на сцене актового зала, с самого краешка ряда, втянув голову в плечи, и от страха не помнила ни одного слова клятвы. Всегда быть изгоем, всегда прятаться от глаз окружающих, никогда не быть в гуще событий – здесь, пожалуй, любой человек мог бы растеряться.

– «Я, вступая в ряды пионеров Союза Советских Социалистических республик, клянусь…», – начала подсказывать Иде пионервожатая, любимая всеми Вера Афанасьевна, но девочка стояла как в тумане, ничего не соображая. Она ещё больше скукожилась, и ей было уже всё равно: примут её в пионеры или нет…

«Ха-ха-ха!» – раздались смешки вокруг. Ида вошла в ступор. Вера Афанасьевна, видя неприглядное положение своей подопечной, тихонько вывела её из зала и отправила в приют.

Такого позора ребёнку переживать ещё не приходилась. У Иды случился нервный срыв. Несколько дней она никуда не показывалась, справляясь со стыдом и глубокой депрессией. В пионеры она так и не вступила… На следующий год, когда снова принимали в пионеры учеников классом ниже, Вера Афанасьевна подошла к Иде:

– Ида, ты же хорошо помнишь клятву, возьми себя в руки и прими участие в торжественной линейке. Сделай ещё попытку, главное – не волнуйся, а я тебе помогу…

– Я боюсь, – ответила Ида, и больше с ней на эту тему никто никогда не говорил.

Позже, измученная моральными страданиями девочка, ни разу не сделала попытки вступить и в комсомол. Ей так хотелось принимать участие во всех интересных событиях класса и школы, но этого она полностью была лишена. Когда Ида стала постарше, то понимала, что кое-что сама могла бы исправить в своём положении, но в ней уже твёрдо укоренился страх, неактивность и вялость. И это стало нормой её жизни… Чуткость никто к ней не проявлял. Валентина Корнеевна вскоре умерла от какой-то болезни, а Вера Афанасьевна после того, как вышла замуж за физрука школы, уехала. Одно только во всей этой ситуации оказалось плюсом для Иды: у неё было достаточно времени, чтобы учить уроки, читать дополнительную литературу, рисовать (кстати, Ида хорошо рисовала, но об этом мало кто знал…), вышивать гладью и крестиком. Самостоятельные занятия помогли ей стать одной из лучших учениц класса, и часто двоечники, те, которые издевались над беззащитной девочкой, просили у неё же списать задачу или проверить сочинение. Она в помощи никому не отказывала, но дивидендов ей это всё равно не приносило. Здесь ещё вредило её неумение приноравливаться к ситуации, желание хоть чуть-чуть извлечь выгоду из лучшего положения и умения повышать планку своей самооценки.

Были моменты, когда Ида чувствовала, что к ней невольно проявляли уважение её же враги: например, когда она одной из первых в классе могла решить трудную контрольную по математике, когда её сочинение зачитывали вслух на уроке литературы. Но опять же непроницаемая маска застывшего на лице девочки страха отпугивала от неё сверстников и взрослых…

А неприятность с происхождением ещё раз подкараулила Иду и Сашу – там, где они совсем этого не ожидали. В те годы немецкий язык был неотъемлемой частью общеобразовательных дисциплин в школах. Когда в шестом классе начали изучать этот предмет, многие школьники встретили такой неприятный факт в штыки. Но куда деваться – всем пришлось смириться с такой неприглядной участью и учить этот ненавистный язык. Многие явные и скрытые протесты, как и следовало ожидать, вылились на несчастную немецкую часть класса – Иду Кох и Сашу Боргарта. Сначала это проявлялось в том, что «фашистский» язык должны учить только эти двое, потом, когда узнали такие слова как «швейн», «шнель», «форвертс» и другие, Иду и Сашу на переменах стали обзывать и дразнить немецкими словами. А позже появились четверостишья с немецким акцентом, унизительного характера, которые как крупные градины, сыпались на головы этих ребят: «Немец-перец-колбаса, жареный сосиська…», «Майне кляйне парасяты вдоль по штрасе бекали…» и всё в таком духе.

Единственный предмет, который игнорировала Ида – это немецкий. Учительница Ирма Богдановна часто ругала её за неуспеваемость, но тройки ставила, как и другим в классе, чтобы учеников (и так многих переростков) не оставлять на второй год. Одно спасало положение, что Ирма Богдановна отличалась строгостью и её побаивались, за счёт чего успеваемость по этому предмету худо-бедно вытягивала класс из отстающих. Единственная тройка, которая «украшала» Идины табели успеваемости, по немецкому языку…

Продолжение в следующем номере.

Добавить комментарий