Родился 1 августа 1921 года в Петрограде, рос и воспитывался в среде трёх культур немецкой, финской и русской. С августа 1991 года живёт в Тюрингии, в самом сердце Германии, сначала в деревушке Нойенбау, потом с 1994 в небольшом городке Лауша. Человек разносторонних дарований, Роберт Лейнонен и в преклонном возрасте живёт полнокровной жизнью. Рядом с ним его супруга и литературный секретарь Ирина, которая во всём ему помогает и в быту, и в бытии она его незаменимая помощница.

«DAZ» начинает цикл интервью с талантливыми представителями российско-немецкого этноса-феномена, людьми, которые являются украшением российско-немецкого народа. Первым гостем рубрики «Гениальные русские немцы» станет Роберт Адольфович Лейнонен. В наших планах опубликовать серию интервью с такими выдающимися людьми, как Герольд Карлович Бельгер, Роберт Максович Кесслер, Вальдемар Вениаминович Вебер и другими.

Е.З.: Роберт Адольфович, какое место вы считаете своей родиной?

Р.Л.: Конечно, Ленинград! К моменту моего рождения отец работал в Детском Селе, которое теперь, как и прежде, именуется Царским. Но родился я не там! Родился я в Петрограде в Гамванском родильном приюте, так что я ленинградец, ибо как сказано во всех остальных моих документах: место моего рождения Ленинград! В начале 1990-х я внезапно услышал в свой адрес от одного историка: «Позвольте, какой же вы ленинградец? Вы же в Петрограде родились!..» (в то время город ещё не назывался Ленинградом). Но всё же я именно ленинградец.

Е.З.: У вас финская фамилия, а по паспорту вы немец. Вы в совершенстве владеете немецким и русским языками. Расскажите, пожалуйста, о ваших корнях, о ваших родителях.

Р.Л.: Моя мать была петербургской немкой, чьи предки стеклодувы Мюллеры приехали в Россию в 1832 году из Тюрингии, где я сейчас и живу. А мой дедушка по отцу, Аксель Генрихович Лейнонен, перебрался из Финляндии в Петербург c отцом и мачехой ещё будучи подростком, по той же причине в поисках работы. Так я формально оказался полунемцем-полуфинном с финской фамилией. Но поскольку в конце 1927г. или в самом начале 1928 г. состоялся мой переезд из родительского дома к тётушкам-сёстрам мамы, Эмилии и Изабелле Форстман, то я и воспитывался дальше в немецком окружении. Если отец мой был финном, мать немкой, а cам я родилcя и роc cреди руccких, я в детcтве решил, что национальноcти у меня н е т. Я предполагал, что при получении паcпорта в графе «национальноcть» cделаю прочерк. Может быть, эта проблема решилаcь бы и как-то иначе, еcли бы… не cлучилоcь так, что приходившая домой паcпортиcтка c анкетой на мой паcпорт не заcтала меня дома. Дома меня не оказалоcь в те годы был я поcтоянно в бегах! и анкетку заполняли мои тётушки, у которых я жил и воcпитывалcя. А уж они-то были немками до мозга коcтей, и, еcтеcтвенно, в грофе «национальноcть» поcтавили «немец».

Е.З.: Вы считаете этот факт случайностью или закономерностью, удачей или неудачей?

Р.Л.: Закономерностью. И огромной удачей в том плане, что это спасло мне жизнь в армии, а был я на знаменитом Лужском рубеже самое страшное место! Мой друг Коля Петленко там пал в первые дни войны. Если бы меня как «иноземца» не попёрли из армии, был бы я «русским» остался бы навсегда лежать на том Лужском рубеже в самые первые дни войны!!!

Е.З.: В детстве бывали ли у вас трудности, связанные с немецким происхождением?

Р.Л.: Явных проблем не было. В те годы в школе нам немецкий язык преподавали учительницы — урождённые петербургские немки. Они все знали, что я немец. Тому живой пример: стоит у меня на полке шикарная книга, красочное издание «Классификация растений Карла Линнея», 1902 года издания. Книга на немецком языке, немецкое издание. И дарственная надпись сделана немками А. Бёме и М. Кефели (А. Бёме была директором школы, где я учился). Это мне такую премию дали в шестом классе «за отличные показатели в учёбе». Значит, знали же, что я немец, и не только мне это в упрёк не ставили, а наоборот, наградили немецкой книгой. Правда, год тогда был ещё 1935.

Е.З.: Каким образом на вашей судьбе, судьбе человека с финскими корнями, отразилась финская война?

Р.Л.: В августе 1939 года я поступил в Ленинградский университет на математико-механический факультет (мечтал стать астрономом). Именно в это время мы все получили повестки в Красную армию. Но на медицинской комиссии призывного пункта мне было сказано, что у меня обнаружена близорукость и меня направляют в резерв: я могу спокойно продолжать учёбу. В университете я установил, что, кроме меня, не взяли в армию ещё двух финнов. Через пару месяцев нас внезапно вызвали в военкомат. Там оказались только финны Ленинграда и области. Прямо из военкомата всю нашу группу отправили на Московский вокзал, погрузили в составы и на Петрозаводск. Именно здесь я и попал в какую-то особую армию: как потом оказалось, это была так называемая армия Народной Республики Финляндии под руководством коммуниста Отто Куусинена, располагавшаяся в Териоках (ныне курортный район Петербурга Зеленогорск). В этой армии я пробыл, ни разу не выстрелив, с ноября 1939 года до окончания «советско-финского вооружённого конфликта» в марте 1940 г. После этого нас снова вывезли на территорию Советского Союза, и я начал службу в рядах Красной армии. Так уж случилось, что я в течение довольно короткого времени умудрился присягнуть двум правительствам, за что потом мой военный билет навсегда исчезнет в сейфах НКВД-КГБ и я никогда не буду считаться участником какой бы то ни было войны и вообще служившим в армии.

Е.З.: Роберт Адольфович, у вас удивительная судьба С одной стороны, вы испытали трагедию ленинградской блокады, с другой трудармии Каким образом вы в 1941 году снова попали в Ленинград и затем из блокадного Ленинграда в трудармию?

Р.Л.: Это тоже прямо связано с моей принадлежностью к немецкой национальности. Служа в Красной армии, я не скрывал своих знаний немецкого языка, читал, выписывал из дома немецкие книги. За мной установили слежку, я заметил это.

Однажды меня вызвали в штаб полка и устроили экзамен: перевод текста с одного языка на другой и наоборот. После этих экзаменов меня неожиданно демобилизовали из армии без объяснения причин: так в феврале 1941 года, незадолго до начала войны, я снова оказался студентом университета. Но это продолжалось недолго: началась блокада, которую я чудом пережил, летом участвуя в оборонных работах под Ленинградом, а осенью и зимой 1941 г. в дежурствах университетской команды МПВО (местной противовоздушной обороны). Но уже в августе 1942 года меня вызвали в милицию, зачеркнули мою прописку и направили в эвакопункт с распоряжением «эвакуироваться из города». Этим было положено начало моей ссылки. Официально я не был сослан как немец: меня просто эвакуировали среди детей, беременных женщин, больных и пр. Меня даже спросили, куда я хочу поехать, но поскольку у меня нигде никого не было, то я по совету ожидающих эвакуации выбрал Алтай хлебный край.

На Алтае я попал в колхоз, в котором уже жили немцы, высланные из Республики немцев Поволжья, за год до того ликвидированной. Я этого не знал. Поcкольку cам я был воcпитан в духе чрезвычайно интернациональном, я никогда не интереcовалcя больше немцами, чем другими народами. Вcе для меня были равны. И Реcпублика немцев Поволжья для меня ничем не отличалаcь от Башкирии, Украины или Якутии.

Что-то, конечно, я cлышал о том, что немцы эти приехали в Роccию по призыву императрицы Екатерины II двеcти c лишним лет тому назад. Что-то cлышал о каких-то немецких колониcтах на Украине, в Крыму и где-то ещё. Но меня не волновало и не интереcовало это больше, чем разные другие вопроcы, коими был забит тогда мой ум. Я был петербургским немцем.

Е.З.: В чём особенность петербургских немцев?

Р.Л.: В Петербурге-Ленинграде немцы жили c петровcких времён, а также были здесь выходцы из Прибалтики и приехавшие из Германии в разные другие времена, тем самым отколовшиеcя от великого переcеления на Поволжье. Мы, петербургские немцы, были обособленными: у нас были обычные для всех советские в смысле, русские! школы, мы росли в русской культуре в смысле несемейного окружения, оставаясь немцами в семье, посещая немецкую церковь (где меня и крестили) и близких и друзей таких же немцев, мы владели обоими языками безо всякого диалекта, мы были обыкновенными советскими ленинградцами, но с двумя культурами русской и немецкой.

Е.З.: Какими были алтайские немцы, с которыми жизнь столкнула вас после вынужденной эвакуации?

Р.Л.: На Алтае я впервые столкнулся с высланными немцами Поволжья, узнал, что Реcпублики больше нет, что разброcали немцев по отдалённым районам Советского Союза, мужчины в «трудармии», на леcоповале, на cтройках, оттуда похоронки идут не меньше, чем c фронта. Впервые уcлышал диалекты, которые я на первых порах не понимал, впервые cтал интереcоватьcя этими людьми, их иcторией, cложной cудьбой.

Е.З.: Из Алтая вы и попали в трудармию?

Р.Л.: Да. Подошла вторая волна мобилизации в трудармию для тех, кто достиг 16 лет. Через три месяца работы в алтайском колхозе я и cам cтал таким же беcправным немцем, был вызван по повестке в военкомат, а оттуда в телячьих вагонах был отправлен cо cтариками и юнцами оcтатками немобилизованных мужчин на Урал, в угольные копи. Тут мне повезло: в шахту я не попал, работал на поверхноcти. И cнова c немцами…

Так началась моя ссылка в Копейске шахтёрском городе под Челябинском. Хотя официально она закончилась в 1956 г. (мы получили новые паспорта, разрешавшие нам работать по вольному наёму), тем не менее нам запрещалось возвращаться в большие города. О Ленинграде пришлось забыть надолго.

Здесь в ссылке и на «вольном поселении» в Копейске я пробыл более 40 лет, работая в разное время на разных заводах, но с 1950 года и уже до пенсии на машиностроительном заводе имени С.М. Кирова по выпуску горного оборудования. В Копейске я и женился в первый раз в 1954 году, а в 1955 и 1957 родились сыновья.

Е.З.: Как видно, национальность отразилась и на возможности получить после войны и освобождения из трудармии образование

Р.Л.: Закон, действовавший в течение 15 лет, запрещал российским немцам получать высшее образование, и я окончил Копейский горный техникум, мой диплом получил на ВДНХ серебряную медаль. А позже, уже 43-летним, всё же заочно поступил в Башкирский университет в Уфе на филологический факультет (отделение немецкого языка), окончив его в возрасте 49 лет.

Е.З.: Состоялось ли ваше долгожданное свидание с Ленинградом?

Р.Л.: С 1981 года сразу после ухода на пенсию я перебрался в Ленинград, где в течение пяти лет прожил без разрешения и прописки, пытаясь добиться законного проживания через различные партийные и административные органы, а также через печать. Только по ходатайству московской газеты «Neues Leben» мне удалось в 1989 году получить в Ленинграде жилплощадь. Именно тогда я женился во второй раз.

Исступлённо увлекался архитектурой родного города. Собрал и составил ряд картотек по строителям Петербурга. Многократно проводил многочасовые экскурсии по Ленинграду с любителями архитектуры, в том числе и для работников немецкого Консульства с комментариями на немецком языке. Провёл ряд лекций с показом собственных слайдов о вкладе немецких архитекторов в строительство Петербурга.

В конце 80-х годов, в период перестройки, активно включился в движение за восстановление прав репрессированных народов. Был одним из участников создания Ленинградского Немецкого Общества (членский билет № 1), участвовал в конференциях Общества «Возрождение» и съездах советских немцев в Москве. В это же время начал публиковаться в газете «Фройндшафт» (Алма-Ата), был участником фестиваля Немецкого драматического театра в конце февраля 1990 года и 2-го Всесоюзного фестиваля немецкой культуры и искусства в конце октября 1990 года в Алма-Ате.

Провёл как ведущий на Ленинградском телевидении передачи «Телекурьер» (осень 1990 года) и «Пятое колесо» (весна 1991 года) о немецких архитекторах, строивших Петербург, о немецком кладбище в Петербурге и Немецком Обществе. Являлся одним из научных консультантов и участником фильма «Петербургские немцы» (режиссёр Григорий Манюк, 1991 год).

Е.З.: Расскажите, пожалуйста, о книге «Немцы в Санкт-Петербурге», написанной вами в соавторстве с Эрикой Фогт.

Р.Л.: Эта книга не о живых немцах Санкт-Петербурга, а о немецких могилах в Санкт-Петербурге. В 1988 году я занялся инвентаризацией Петербургского Смоленского лютеранского кладбища, то есть точным списыванием и фиксированием всего того, что к тому времени осталось на сохранившихся надгробиях разграбленного немецкого кладбища. Эта инвентаризация, продолжавшаяся три с лишним года до эмиграции в Германию привела к созданию картотек: помогильной и пофамильной. В связи с этой работой возникло и желание написать книгу о кладбище, хотя первоначально такая цель не ставилась мною вообще. Совместно с Эрикой Фогт (Берлин) такая книга и была написана и издана в двух томах во втором томе помещены-объединены собственно составленные картотеки. Она вышла в свет в Люнебургском издательстве в 1998 году («Deutsche in St. Petersburg. Ein Blick auf den Deutschen Evangelisch-Lutherischen Smolenski-Friedhof und in die europдische Kulturgeschichte», Verlag Nordostdeutsches Kulturwerk, Lьneburg 1998). В 2000 году эта книга была удостоена диплома премии Н.П. Анциферова в номинации «Зарубежные работы о Санкт-Петербурге». Анциферовской премией награждена монография М. Бейзера «Евреи Ленинграда. Национальная жизнь и советизация, 1917-1939» (Израиль, 1999). Дипломами отмечены мы с Э. Фогт и Я. Ниронен за книгу «Финский Петербург» (Финляндия, 1999).

Ценно и то, что благодаря двухтомнику «Немцы в Санкт-Петербурге» нас с Эрикой Фогт не только разыскивают потомки захороненных на кладбище или историки, интересующиеся конкретными личностями, о которых мы с ней писали, но и завязались отношения с Национальным архивом Финляндии в Хельсинки, где создан «Приватный архив Роберта Лейнонена» и находятся не только копии моих публикаций в печати, но и мои распечатанные дома книги, а также видеофильмы с моими творческими вечерами и CD со всеми моими рисунками.

Е.З.: Достойна всякого восхищения работа по систематизации вашего большого творческого наследия

Р.Л.: Уже в Германии с помощью моей жены Ирины, во многом благодаря её усилиям мне удалось привести в порядок практически всё основное, что я написал в жизни. Созданы книги, которые в любой момент могут быть распечатаны прямо на дому красочный двухтомник моих стихов, проиллюстрированный моими картинами и фотографиями, биографический мемуарный двухтомник «Жизнь на полустанке» с обилием семейных фотографий и многое другое.

Эту работу мы с Ириной продолжаем и сейчас.

Е.З.: Роберт Адольфович, вы удивительно одарённый и трудолюбивый человек. Художник, литератор Судьба разносторонне одарила вас. Какие ещё грани вашей личности вы бы отметили?

Р.Л.: Я всегда был страстным любителем спорта (имел разряд по волейболу) и туризма, особенно горного. Участвовал во многих туристических маршрутных поездках по стране, неоднократно руководил походами любителей в горы. Летом 1967 года с семьёй прошёл с Северного Кавказа до Сухуми пешком с рюкзаками и палатками. В 1970 году провёл группу в составе 9 человек из Теберды на Северном Кавказе через Домбай и Рицу до Гагры. Многократно проводил молодёжные группы в выходные дни по горным маршрутам Урала, о чём сам же и рассказывал по радио и в городской копейской печати. Свой 70-летний юбилей встречал также в горах Урала в двухнедельном походе с группой в составе 13 человек.

Е.З.: В творческой энергии и в любви к физической культуре секрет вашей необыкновенной продуктивности И в постоянной поддержке замечательного человека, вашей жены Ирины, которая находится с вами неотлучно.

Роберт Адольфович, с вашего позволения мы не прощаемся с вами и в одном из следующих номеров «DAZ» продолжим наш разговор и подробно остановимся на Вашем творчестве поэтических и живописных произведениях.

Фрагменты из биографической повести Р. Лейнонена «Жизнь на полустанке»

Из 31-й главы «Снимай мундир Прибалтика ждёт!»

«Понятно, что тут же всплыли скрытые, а для нас уже довольно открытые секретные доносчики секретных служб. Был у нас такой младший лейтенант, командир взвода. Сильно интересовался тем, что я читаю. А потом мне сделали официальный экзамен. Вызвали вечером в штаб. Предложили два текста для перевода с русского на немецкий и наоборот. Тексты я перевёл, как не знаю. Надо полагать, что достаточно хорошо. Иначе бы меня не попёрли из армии. И тут судьба сыграла со мной следующую шутку.

Меня так или иначе из армии выпроводили бы, как всех остальных немцев и финнов и той же осенью 1941 года отправили бы в трудармию.

Но дело в том, что здесь, в действующей армии, я бы до осени не дожил: наша часть была разбита в августе 1941».

«А потом… потом началась война, а Луга, как вы, может быть, слышали или знаете, была первым рубежом, где остановили фашистские войска перед Ленинградом. Тут, на этом рубеже, погиб наш одноклассник Витя Шниторов. Отсюда, прямо из блиндажа, после очередной атаки, во время которой у Николая в руках осколком разбило винтовку, он умудрился написать мне в Ленинград последнее письмо… Колька мой… унёсший с собой нашу тайну, нашу и государственную…»

Из 32-й главы «Катись из армии до войны 3 месяца…»

Да как же ты, Робуля, так сразу? Мы ведь и не ждали тебя. Почему ты ничего не написал, почему хоть телеграмму не послал?

Да я, мам, сам-то только вчера узнал!

А как же тебя вдруг демобилизовали?

Я и сам не пойму. Ничего не говорят. Демобилизуетесь и всё.

И не знали мы тогда, что было это моим вторым спасением. Через полгода полк наш окажется на передовом крае обороны Ленинграда и будет разбит».

Елена Зейферт

24.3.2005 — Российские немцы
Поделиться