Поэтесса Лидия Розин появилась на свет в 1948 году в заснеженной Сибири, куда её семью депортировали в 1941-м. Спустя восемь лет Лидия сменила сибирские сугробы на алма-атинские яблоки, и весь этот масштабный семейный вояж позже бережно и увлекательно упаковала в свою книгу «Ошарашунг».
Поэтесса с юных лет атаковала сверстников и взрослых экзистенциальными вопросами: «Кто я?», «Зачем мы здесь?», «В чём, собственно, смысл вашего бытия?» Реакция публики была разной: от глубоких вздохов до конкретных маршрутов… Но Лидия не сдавалась. Она размышляет над этими философскими дилеммами и по сей день.
– Я писала стихи часто: бывало, идёшь по делам, а в голове – настоящий шторм из рифм. Правда, свои первые «шедевры» прятала от посторонних глаз подальше в стол. В юности, пока в техникуме все занимались серьезными делами, я вошла в кружок любителей поэзии. Там восхищались стихами поэтов Серебряного века. Заветные тетрадки выдавались строго на пару ночей. Моя сестра усердно их переписывала, я же работала «жестким диском» – заучивала всё наизусть. Вообще, я из тех людей, кто без книги в руках чувствует себя неодетым. Не помню и дня, чтобы я что-то не читала. А вот по-настоящему «прорвало» меня на писательство уже в Германии. Видимо, здешний размеренный быт и куча свободного времени подействовали как катализатор. В прошлом году я даже выпустила книжку «Сказки двоюродных братьев Гримм». Создавалась она так легко и бодро, будто братья сами мне её надиктовывали, пока я пила утренний кофе. К сказкам приходишь с годами и с мудростью. Мои задуманы так, чтобы человек, читая их, радовался и получал удовольствие. Также я выпустила заново «Ошарашунг-2» и на немецком языке „Vorübergestern“, – говорит Лидия.
– Набоков называл свой язык в эмиграции «замороженной клубникой». Чувствуете ли Вы что-то подобное?
– Наоборот, в Германии мне повезло встретить много интересных людей и подружиться с ними, что дало возможность улучшить русский язык. Мое окружение составила советская интеллигенция из Москвы и Ленинграда. Мне действительно повезло: я нечаянно попала в компанию художников, писателей, поэтов, музыкантов и работников кино очень высокого класса. А началось всё с того, что я открыла для себя в Кёльне русский книжный магазин. Это была лавка Лины Михальской. Её муж, Вацлав Михальский, в конце 1990-х открыл в Москве издательство, где выпускал высококлассную литературу. Там я нашла те книги, за которыми безуспешно гонялась, ещё когда жила в СССР. Здесь же книги стоили недорого. Пусть качество издания было и не очень – важно само содержание.
Позже в этой лавке я познакомилась с Татьяной Васильевной Куштевской, очень интересным человеком. Она ввела меня в свой круг – попала к ней на 50-летие, где узнала всех, и мы так подружились. Татьяна Васильевна – бывший преподаватель ВГИКа. Она познакомила меня со своими учениками. Получилось так, что она искала книгу Николая Раевского «Портреты заговорили», но в лавке её не было. Я сказала, что книга есть у меня, взяла адрес и отправила её Татьяне Васильевне.
– Возникало ли у Вас желание писать стихи на немецком?
– Вначале да, пыталась – радовалась тому, что появлялись новые рифмы. Но, пожалуй, переоценила свое знание языка. Когда ехала в Германию, была уверена, что хорошо знаю немецкий. В сибирской деревне, где мы жили, в основном были швабы, а про нашу и еще одну семью говорили, что мы общаемся немного по-другому, хотя швабский диалект всё равно понимали. Дома у нас немецкий был, конечно, ужасный, но спасибо родителям за то, что мы понимали язык. Если не было посторонних, они всегда заставляли нас общаться с ними по-немецки, хотя между собой мы всё равно говорили по-русски.
Так вот, я пробовала писать стихи на немецком, но потом познакомилась с переводчиками. В 1997 году вышла моя книга «Трансплантация души». Она разлетелась мгновенно – стоила всего пять марок, и на встречах Боннского литературного объединения российских немцев её любили зачитывать и обсуждать. Читатели даже присылали конверты с благодарностью. Именно тогда раздался звонок от переводчицы Евы Реннау. Она сказала: «Лидия, Вы украли у меня три дня и три ночи – я не могла оторваться. Позвольте мне перевести Вас на немецкий». Мы договорились о сотрудничестве, но жизнь внезапно разделилась на «до» и «после»: я потеряла сына. Наступила долгая, оглушающая пустота… Лишь спустя время я нашла в себе силы вернуться к привычной жизни. Позже Ева перевела два моих сборника и роман „Vorübergestern“ – наша творческая связь продолжается по сей день.
Среди знакомых переводчиков был и Саша Ницберг, тогда еще совсем молоденький парнишка. Он предложил: «Давайте, я попробую», взял несколько моих стихотворений и перевел на немецкий. Ницберг – это такая величина!
В то время ему и тридцати лет не было – мальчик, даже внимания не обратишь! Но когда он начинал читать, то преображался, становился очень харизматичным и интересным – так потрясающе звучали стихи на немецком языке. Саша перевел мои «Утро», «День», «Весна», еще что-то про настроение… В общей сложности шесть стихотворений. В то время, в конце 1990-х, стихи у меня шли просто потоком…
– Самая болезненная потеря для Вашего творчества?
– Всё, что могла, когда уезжала из Алма-Аты, я забрала с собой, а горы, которые очень любила, в чемодан не положишь. Они так и остались там, в сердце. Мы приехали сюда с дочерью и сыном, но здесь я сына потеряла… Теперь моя жизнь – это дочь, внуки, моя квартира и соседи. Сейчас дописываю «Поэму о потерянном лучике» для взрослых – это стихи с прозаическими отступлениями. Мне по-прежнему везет с переводчиками. Макс Шац – он выходец из Казахстана – блестяще перевел мои сказки.
– Если бы Вам предложили издать сборник, который поймут только через 100 лет, о чем бы были эти стихи?
– Было бы огромным удовольствием, если бы спустя столетие кто-то снова нашел мои строки – так же, как я когда-то нашла свою сокурсницу через соцсети. Она очень хороший, тонкий читатель. В молодости советовала мне продолжать писать. И вот спустя много лет мы снова нашли друг друга, и она с грустью сказала: «Господи, если бы тебя читали те люди, какими мы были в молодости!» Ведь тогда был настоящий «талантливый читатель». А сейчас всё мелькает: ТикТоки, короткие вещи… Нет глубины. Я не вижу тех восторженных людей, которые бы увлекались длинными поэмами. Но когда-нибудь кто-нибудь меня откроет…
А стихи были бы о любви и о Боге. Ведь смысл жизни на Земле – идти к Богу и открыть в себе божественное начало. Понять, что ты маленький пиксель в общей картине мироздания, где каждый человек, животное или предмет неразрывно связаны. Ты занимаешь свое место в этой картине именно сейчас, а в следующее мгновение – уже другое. Добавляешь сияние в общую палитру, которая живет и движется, и всё это не без твоего участия, особенно если ты поэт. Будто держишь в руках «мышку» и открываешь для себя новую картину в каждом мгновении…
– Поэты часто пишут о родине с тревогой или любовью. Где Ваша родина?
– Мой дом – весь мир. Пока жила в Советском Союзе, я очень часто переезжала и меняла города – это было связано с моей работой. Например, двадцать лет прожила в Павлодаре, его я помню светлым и гостеприимным. Под моим началом строились телефонные станции не только в самом городе, но и во всей области, а также в Семипалатинском и Восточно-Казахстанском регионах. В Павлодаре остались мои друзья, связь с которыми я поддерживаю по сей день.
Сейчас мой дом – моя квартира.
Я живу в своём мире, в своей собственной Вселенной, которую сама для себя построила и в которой нахожусь. Я чувствую себя дома там, где нет языковой преграды и где я понимаю язык. И дело тут даже не в творчестве – оно не на первом месте. Просто мне важно быть там, где я могу общаться с людьми и где люди меня понимают.
– Благодарю Вас за прекрасную беседу.
Марина Ангальдт
Все самое актуальное, важное и интересное - в Телеграм-канале «Немцы Казахстана». Будь в курсе событий! https://t.me/daz_asia
