Я брала листочки, исписанные торопливым почерком, и, прикасаясь лицом, пыталась вдохнуть только им присущий запах опавших осенних листьев. Из другой комнаты периодически доносился благоуханный женский голос, напевающий отрывки каких-то оперных партий. А в паузах слышались смешливые реплики в мой адрес: «Майечка, не целуй мои воспоминанья!»
Милая большеглазая женщина подходила ко мне, тихонько обнимала, словно прикрывая мягкими ангельскими крыльями от бьющихся в стену дома веток, от падающей с темного неба луны и слез на оконных стеклах.
Ангела звали София Яковлевна. Она была супругой главного художника Одесского оперного театра Дмитрия Григорьевича Крейна, отбывавшего наказание по статье «антисоветская пропаганда» в Карагандинском исправительном лагере на территории поселка Долинка.
Мне было 18, и я была пронзительно одинока – семья-то осталась далеко. Учеба в медицинском институте была тяжелой, собственно, учились мы круглосуточно. Тогда именно так врачей готовили. Квартиру для меня нашел мой учитель, профессор Юрий Михайлович Мохир, которого я до сих пор вспоминаю с теплом и уважением.
София Яковлевна была красавицей в молодости – статная, уверенная в себе, благополучная. Обожание зрителей, неземной красоты наряды, аплодисменты, слепящий свет рампы и вдруг…
Сенсационная новость прогремела на всю Одессу. Оперная певица София Скопис спокойно и взвешенно, без эмоций ушла от солидного мужа к театральному художнику Дмитрию Крейну.
Никто не может сказать, что было правильно, а что неправильно, если человека настигла любовь. Никто никому не судья в этом мире. Все погубила одна фраза, небрежно брошенная Дмитрием Григорьевичем в кругу коллег: «Броня немецких танков намного крепче, чем у русских».
Он горестно рассуждал: «Как же эта нация, у которой такие великие ученые и философы, могла не понять угрозу фашизма?» Будучи эрудированным человеком, он постоянно цитировал немецких философов, как-то не заботясь о том, что на дворе 1944 год и идет Вторая мировая война.
Мы часто говорим о бесчеловечных методах НКВД, забывая о главных действующих лицах – доносчиках. Система сработала, кто-то сообщил о танках. И о философах тоже. Дмитрия Григорьевича забрали глухой ночью, даже не объяснив причину ареста. Два года София Яковлевна оббивала пороги различных инстанций, пытаясь выяснить, куда же его отправили. Потом прозвучало страшное слово КАРЛАГ. Понятия не имея, где это и что это такое, София Яковлевна «рванула», как она говорила, в Караганду, забрав с собой сыновей. И еще восемь лет ждала, пока супруг освободится.
Ее старший сын Яков жил в Омске, был подающим надежды виолончелистом, играл в оркестре. А младший, Александр, пошел по стопам отца, стал художником. Он в 1977 году с женой и сыном эмигрировал в Израиль, потом переехал в Нью-Йорк. Мы вечерами читали его письма – как они с женой обустроились, как он счастлив и с каким воодушевлением готовится к выставке. У меня сохранилась фотография, где я разговариваю по телефону, а за мной на стене висит автопортрет Александра. Как-то вскользь он сообщил матери, что немного заболел и находится в больнице. Примерно в 1983 году его не стало – лейкоз.
Когда София Яковлевна держала в руках письма из больницы, у нее плечи сворачивались, как от удара. Уже седая, уставшая, она тихонько делилась со мной: «Они же для меня были, как теплое солнце мое, я погибаю без них. Дима в лагерь попал непонятно за что. Яша далеко, в Омске. Алик умер, вот уже три года по нему горюю». Была зима 1986-го, в квартире было тепло и тихо, на стенах висели картины ее сына и мужа. Мы сидели за столом, читали его письма и плакали.
Мы смотрели вместе кино, читали роман «Дети Арбата», который только вышел в журнале «Дружба народов». Наверное, я помогала ей скрасить одиночество, а мои юношеские проделки частенько поднимали ей настроение. Однажды я забыла ключи дома, а София Яковлевна была на репетиции хора ветеранов во Дворце культуры горняков. Я полезла в квартиру по дереву на третий этаж, хотела зайти через балкон. Когда достигла цели, вдруг выяснилось, что ветка дерева от перил балкона находится на опасном расстоянии, и как будущий врач я сразу оценила риски травматизма. Сползти обратно вниз страшно. Так я и висела, пока соседи не вызвали спасателей. Сверху было видно, как откуда-то появившаяся София Яковлевна бегает под деревом, причитая и взмахивая руками, как птица. Соседи тоже казались маленькими, смешными и, вообще, мир там, на ветках, был прекрасен. В силу своего воспитания я извинялась перед спасателями, когда меня, как котенка, бережно снимали с дерева…
Прошло время. За мной начал ухаживать чудесный парень. София Яковлевна очень интересно учила меня «соблюдать девичье достоинство». Она ворчала: «Не вздумай выбегать к нему. Пусть парень постоит, потомится!» Я впитывала каждой клеточкой моего юного существа женскую мудрость Софии Яковлевны. Парня я «томила» до тех пор, пока не получила предложение выйти за него замуж. Мы с супругом смогли создать счастливые отношения, вырастили трех дочек.
Поселились в Алматы, ближе к его родным. В апреле 1988 года, когда я сидела дома с новорожденной дочкой, пришло грустное письмо от Софии Яковлевны. Она писала: «Дорогая Майечка, помоги мне уехать в Австралию, я не знаю, как и что надо делать. Я осталась совсем одна, я хочу переехать к сестре, помоги мне!»
Мое сердце чуть не разорвалось. Я не знала, как уезжают в Австралию. От моего метания по квартире не было никакого толку. Следующее письмо было совершенно отчаянным: «Майечка, мне не разрешают вывезти картины моего мужа и сына. Говорят, это должно принадлежать народу…»
Потом письма прекратились, и тонкая ниточка наших доверительных отношений оборвалась.
Я не представилась читателю: Майра Умиржанова, врач-педиатр. Это я нашла журналиста и художницу Евгению Шульц и попросила написать об удивительной и благородной женщине Софии Скопис, поставившей достоинство любви выше собственного благополучия.
Мы решили поискать следы Софии Яковлевны, но все ее по-разному называли. Это можно понять. Люди массово меняли фамилии, имена, боясь быть затронутыми эхом сталинских репрессий. Многое придумывалось, чтобы уйти в тень и не получить клеймо члена семьи изменника родины (ЧСИР). Никто не решался отстаивать права осужденных – у них не было прав. Любое слово против системы могло обернуться продлением срока, а то и новой судимостью. Может, в этом дело, но мы официальных данных пока не нашли. Я вдруг вспомнила, как София Яковлевна говорила, что ее настоящее имя – Сара или Сура! Но Елена Леонидовна, мама Евгении Шульц, говорила, что супруг называл ее Саной…
Мы начали путаться и позвонили Елене Леонидовне в Долинку.
– Конечно, я хорошо знала Крейнов, мы дружили семьями. Несмотря на то что моя семья относилась к силовым структурам, а Крейн – осужденный.
К художникам лагерное начальство проявляло лояльность, они имели право выхода за территорию зоны. Им выделили небольшой домик, где была организована художественная мастерская. Там работал Ким Парфенов, который впоследствии поступил в Высшую школу милиции в Алма-Ате. Мы с долинскими ребятами заходили, сидели в уголочке, смотрели. Иногда нам даже порисовать разрешали. Потом Дмитрий Григорьевич Крейн освободился и уехал в город Абай. Когда я училась в пединституте, я у этих удивительно гостеприимных людей часто останавливалась. Яша играл для меня на виолончели, мы много беседовали о живописи и музыке. А вот о лагерной жизни у нас говорить было не принято. Потом они уехали из Абая в Караганду, а наша семья заселилась в их квартиру. Так что ты, Евгения, жила в комнате Крейнов. Потом я от кого-то услышала, что Дмитрий Григорьевич не прожил и десяти лет после освобождения, мне было очень жаль.
А еще через несколько лет я встретила супругу Крейна. Она была совсем старенькой, уставшей и какой-то удрученной. Говорят, она увезла свою боль на другой континент, я не знаю.
Я слушала рассказ мамы Евгении и ужасалась тому, как страшно жернова сталинских репрессий ломали человеческие судьбы. Потерять все: карьеру оперной певицы, любимого мужа, талантливого сына и даже произведения искусства, ей по наследству принадлежащие…
У автора материала, Евгении Шульц, сохранились картины отчима, Дмитрия Попова, сына главного ревизора КАРЛАГа, ученика Дмитрия Крейна.
Я нашла ее спустя 42 года через немецкую газету «Deutsche Allgemeine Zeitung», и цепочка замкнулась. Вот они, лабиринты судеб.
Мы часто созваниваемся и общаемся, «целуя воспоминанья», где-то горькие, где-то светлые. Однажды пришли к выводу – несмотря на превратности судьбы, жизненно важно сохранить свою любовь к миру, к человечеству. Через стертые временем годы становится понятно – никто из нас не проклят и никто не благословлен.
Это просто танец жизни на осколках наших судеб…
Евгения Шульц
Все самое актуальное, важное и интересное - в Телеграм-канале «Немцы Казахстана». Будь в курсе событий! https://t.me/daz_asia
