К 85-летию депортации советских немцев: разговор об уникальности «русланддойч», трагедии целого поколения и искусстве, которое побеждает забвение.
Незадолго до памятной даты мне удалось побеседовать с Виталием Михаэлисом, известным музыкантом, композитором, сыном Вильгельма Михаэлиса, знаковой фигуры в искусстве Республики немцев Поволжья. С 1939 по 1941 год Вильгельм Александрович возглавлял отделение Союза художников в Энгельсе. Депортация и клеймо спецпереселенца на долгие годы лишили его возможности участвовать в выставках, вынудив работать простым оформителем.
Сегодня его редкие пейзажи и тематические полотна 1930-х годов по крупицам собираются в фондах Госархива немцев Поволжья, Радищевском музее в Саратове, а также в частных собраниях России и Казахстана. В нашем разговоре Виталий Вильгельмович поделился тяжелыми размышлениями о судьбе репрессированного народа, признался в глубокой любви к Казахстану и озвучил заветную цель – разыскать утерянное художественное наследие своего отца.
«Композитор без амбиций не композитор»
– Виталий, Вы выросли в семье художника-живописца. Как визуальное искусство отца повлияло на Ваше музыкальное восприятие?
– То, что мы перенимаем от родителей в детстве, позже напрямую отражается на нашем собственном воспитании. Например, когда я был маленьким, отец возил меня в ведомственный детский сад от своего предприятия. После сада он забирал меня в мастерскую, где я сидел и подолгу рассматривал репродукции картин. В то время в журнале «Огонёк» на центральном двухстраничном развороте всегда печатали работы разных художников. Благодаря этому я с пяти-шести лет постоянно всё это листал и сейчас отлично знаю, например, эпоху Возрождения, голландскую живопись или русских передвижников. Вот такое у меня сложилось художественное воспитание. При этом отец, в отличие от меня в отношениях с моим сыном, не учил меня чему-то напрямую. Он просто занимался своим делом, а я учился, наблюдая за его работой. Это было такое пассивное воспитание.
– Если бы Вас попросили перевести самые известные картины Вашего отца на язык музыки, какие инструменты оркестра Вы бы выбрали для его любимых оттенков и красок?
– Я бы сказал, что это будет импрессионизм. Не могу точно определить, какие именно инструменты я бы использовал, но в стилистическом плане это однозначно был бы импрессионизм, это был бы Клод Дебюсси. Я говорю сейчас об акварелях моего отца, которые, к большому сожалению, до настоящего времени не сохранились.
– Почему при столь близком знакомстве с живописью Вы выбрали именно музыку, а не пошли по стопам отца? Был ли в детстве переломный момент, определивший этот выбор?
– Папа-то как раз пытался приобщить меня к живописи и даже оставил мне два мольберта. Я пробовал рисовать, но особого энтузиазма не испытывал. Видя это, отец со временем прекратил попытки. Ну, и еще потому, что у меня начало портиться зрение. И тогда он сказал: «Нет, дальше мы продолжать не будем». Что касается того самого момента, то он действительно был, в седьмом классе, когда Слава Лесничук – он был на два года старше и учился у нас как второгодник – пришел с гитарой и предложил создать бэнд. На первую репетицию мы принесли из дома всё, у кого что было, какие нашлись инструменты. Я захватил домбру. Нет, стоп, балалайку и играл на ней на последней струне, используя как бас-гитару.
И вот этот Слава Лесничук, в общем-то, и определил – его влияние определило, куда я пойду дальше. Ну, так вот, сначала бэнд в школе, потом какие-то композиции, которые возникали в голове. Я их играл и пел, когда уходил из класса, отпросившись в туалет. Думаю, что именно это и был старт. Ну, а потом – амбиции. Композитору без них сложно им стать. Ему ведь хочется, чтобы его произведения нравились, чтобы они где-то и как-то воспроизводились. Так вот эти амбиции, я думаю, и сделали из меня человека с такой профессией.
«Немецкие дома»: знак качества
– Насколько открыто Ваш отец вспоминал жизнь в городе Марксштадт (Маркс)? Была ли эта тема в Вашем детстве табуированной или, наоборот, о ней говорили часто?
– А никак не вспоминал, эта тема была под запретом. И вообще всё, что происходило во время войны и в лагерях и после войны до 1953 года, когда они сами стали уезжать. Папа отправился в 1957 году с семьей в Алма-Ату. И я так думаю, что это было единственное место подальше от центрального руководства и правительства – вот он в Азию и уехал. Ну, а мы были немцами и всегда дрались, потому что нас называли «фашистами».
– Немецкое Поволжье имело уникальный быт, диалекты и архитектуру. Удалось ли Вашему отцу пронести этот специфический культурный пласт через спецпоселения в Сибири и сохранить его в Казахстане? Проявлялось ли это в повседневных семейных привычках?
– Да, отец и его брат Фридрих, который жил во Фрунзе, собирались вместе, и это действительно был уникальный быт, уникальный диалект! Папа называл его платтдойч. Как-то раз приехал дядя Фридрих с детьми, сидели за столом и пели немецкие песни – они были такие полунемецкие – полурусские и по тексту, и по музыке. И разговаривали между собой на родном языке. Моя сестра, которая уже учила немецкий в школе, спросила: «Папа, а на каком языке вы говорите?»
А он ответил: «Не обращай внимания, это неправильный язык!» Потому что это был платтдойч, а не хохдойч.
Папа принес в нашу семью много из быта своих родителей. Это были типичные немецкие блюда, старая немецкая кухня. То, что здесь в Германии сейчас, очень отдаленно напоминает кухню моих родителей. Здесь, в общем-то, всё изменилось под влиянием соседних стран и особенно американского континента с его Макдоналдсом и Колой. Но уникальность «русланддойч», русских немцев, как раз в том, что они были отдельной национальностью. Уехав 250-300 лет назад из Германии, они сохранили в себе всё старое, немецкое, германское.
Как-то гуляя в поле около одной деревни во время гастролей по Волге, мы нашли груду камней на обочине. На одном я заметил шрифт – это были надгробные плиты с готическими надписями. Как раз на территории бывшей Республики немцев Поволжья. Мы гастролировали тогда с концертами по комсомольским стройкам от Волгограда до Астрахани. Там сохранились целые улицы с немецкими домами, и наш сопровождающий, когда мы ехали на автобусах, показывал и говорил: «Вот, посмотрите, немецкие дома». Словосочетание «немецкие дома» было уже тогда нарицательным. Кстати, и в Алма-Ате также. Рядом с городом находился немецкий посёлок, так в 1990-х годах висело много объявлений о продаже «немецких» домов, значит, качественно построенных и в хорошем состоянии.
«Папе было не до живописи – он должен был выживать»
– Быть сыном признанного художника – это тяжелый груз ответственности перед фамилией или мощный трамплин, который сразу задал Вам высокую планку в искусстве?
– Вообще не было никакого груза ответственности, никакой планки. Видите ли, в чём дело: папа должен был просто выживать. Он должен был кормить семью… Было совсем не до живописи. Он просто работал и зарабатывал деньги – как, собственно говоря, и все мы. Мы работаем, и я работаю. Очень большая доля моей работы – это то, что надо просто заработать деньги.
– Вы родились в Алма-Ате. Оставила ли культура и атмосфера Казахстана свой след в Ваших музыкальных интонациях, даже если Вы работаете в академических европейских жанрах?
– Половина моих работ как раз основана на казахском и восточном фольклоре. У меня в произведениях есть и уйгурские мотивы. Вот поэтому абсолютно точно говорю: 50% моей музыки так или иначе связано с Казахстаном.
– Если бы Вы решили написать масштабное музыкальное произведение, посвященное отцу, в какой форме и жанре оно бы прозвучало?
– Написал бы обоим родителям, ведь мамы тоже недавно не стало. Свое отношение к ним я могу выразить лишь через жанр реквиема или Патетическую сонату Бетховена. Это мое краткое постулатное выражение чувств, размышлять о котором долго перед микрофоном не хочу.
– Благодарю за откровенный разговор.
Марина Ангальдт
Все самое актуальное, важное и интересное - в Телеграм-канале «Немцы Казахстана». Будь в курсе событий! https://t.me/daz_asia
